Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

— Прочь с дороги, разбойники! Кого грабите? — резко кричит передовой всадник.

— Что кричишь! Эвона! Мы не разбойники, не грабимста…

— Мы язвенных пымали, моровых…

— Чумные, слышь… Крадучись едут, — галдит толпа вперебой друг другу.

— Прочь, мерзавцы! Стрелять велю, колоть, рубить…

— Колоть! За что колоть?

— За что стрелять? Мы-ста не турки…

— Хуже турок, сволочь!

Всадники напирают конями, топчут, колотят взашей палашами… Толпа раздается… Смиреет за минуту грозная толпа, руки невольно подымаются к шапкам, рыжие и русые всклокоченные головы обнажаются… Видны и свирепые лица, но нерешительные… Некому крикнуть «братцы!», а то бы…

Передовой всадник в конно-гвардейской форме приближается к приезжим, не подъезжая, однако, к самым повозкам.

— Кто едет и откуда? — повторяется прежний допрос.

— Войск ее императорского величества полковник и кавалер фон Шталь, комендант города Хотина, с двумя сержантами и ординарцами. Еду в столичные города Москву и Санкт-Петербург по делам службы…

— А! Имею честь рекомендоваться, господин полковник: я — конной гвардии полковой обозной Хомутов, по высочайшему ее императорского величества повелению командированный под главное смотрение и распоряжение его сиятельства, господина генерала фельдмаршала и московского главного начальника графа Петра Семеновича Салтыкова для наблюдения за проезжающими из армии и Малоросии и для выдержания таковых в карантине… Как же вы, господин полковник, попали сюда? — спросил начальник конного разъезда, отрапортовав казенным штилем и с должным решпектом о своем звании.

— Да я, господин офицер, еду на Коломну.

— Но вы, господин полковник, съехали с почтового тракта…

— Это не спроста… они язвенные… чуму везут, — послышалось в толпе.

— Молчать! А то нагайками…

Многие в толпе почесали спины, по рефлексам ручных мускулов, вспоминались ощущения нагаек… «А хлестко бьются, канальи, у! хлестко…»

— Как съехали, господин офицер? — недоумевает фон Шталь.

— Съехали, господин полковник… Почтовый тракт левее…

— Точно, вышескородие, съехамши, маленько… нечистый попутал, — чешутся ямщики. — Темень это ночью, вздремнули, поди, маленько, попутал лукавый, ну, и тово, не в ту, значит… не угодили малость…

— То-то! — засмеялся начальник конного разъезда, — вас было за это и приняли в дубье…

— Это точно, вашескородие, приняли было… опаско…

— Язвенны, думаем, чуму везут…

— А она, анафемская, чу, летат, как птица… ну мы ее и надумали в огонь…

Толпа галдела уже в более мирном духе, от сердца отходило…

— Ну, господин полковник, вы и ваши служащие подлежите карантинному осмотру: я должен препроводить вас в карантин, для осмотра, — сказал Хомутов.

— Что делать, господин офицер! — со вздохом сказал фон Шталь. — Я не смею ослушаться закона… Я всегда был верным слугою ее императорского величества, всемилостивейшей государыни моей.

Светало совсем… Линия кордонных огней, тянувшаяся вдоль всего нагорного берега Оки, бледнела по мере исчезновения сумерек. Предрассветным ветерком дым гнало вдоль реки, и картина была все еще внушительная, зловещая… Лица народных стражников, сошедшихся и согнанных изо всех окрестных правобережных сел, при утреннем свете казались бледными, истомленными… Да и как не истомиться в голоде и холоде, в ежеминутном ожидании, что вот «она», анафемская, невидимая, неслышимая, на птичьих крыльях летающая, за багры и шесты, как бешеная собака, цепляющаяся, за зипуны хватающая — она, страшная, которой никто не видал и которой походки и лету никто не слыхал, она вдруг придет… может быть уже пришла, сидит вон на том камне, вон там за кустом на этом колесе, может, она на этой дуге сидит, в ямской, в валдайский колоколец звонит, в очи каждому смотрит, за плечи хватает, по телу мурашками ползает, как тут не исхудать, не побледнеть? «Одного огня, слышь, боится, ну и жарь ее, анафемскую… А все за грехи да за нечистоту, сказывают господа… А где ее чистоты-то этой взять?.. До чистоты ли тут, коли на камне, в канавке, в куст головой с ногами в лаптях без онуч, а где взять онуч, коли так-ту, по-скотьи, по-собачьи спать-жить приходится? Где ее, чистоту-то, взять, коли в избе ребяткам малым да бабам с телкой сутельной да со свиньей супоросой спать приходится вместе? И то, слава те Господи, коли есть телка… А то и на печь бы ее положил, за стол в передний угол посадил бы ее, коли бы была… а то нету-ти и ее, продана, а денежки за подушно дадены… А то чистота! Где ее чистоту-то взять, коли нечего жрать? Ну и язва, ну и чума приходит, потому ни хлеба, ни чистоты нету-ти начисто!..»

Толпа редела. Понурые головы расходились к своим сторожевым кострам…

— Ямщики, трогай! — скомандовал Хомутов, молодой видный мужчина, с простым добродушным выражением на круглом лице.

Повозки своротили влево и поехали узким проселком. Разъездная команда, по наряду Хомутова, разделилась надвое, и одна половина ее поехала берегом Оки вниз по течению, вправо, другая взяла влево, по направлению к Коломне, высокие колокольни которой красиво вырезывались по ту сторону реки, на синеве чистого утреннего неба…

Доносился звон колоколов, не то утрени, не то ранние обедни шли… Должно быть, горячо молятся люди, видя эти зловещие огни и курева за рекой… Как не молиться!.. Вон и колокола звонят как-то молитвенно, в душу звонят, к самому небу кричат, к Богу, и в душе растопляется в елей этот медный, молитвенный звон… Молись, бедный русский народ, не на кого тебе надеяться, кроме Бога… Вон идет она поражать за твою нечистоту и бедность…

— А что у вас в армии новенького, господин полковник? — спрашивает Хомутов, следуя рядом с повозками, но в почтительном от них отдалении.

— Ничего, господин офицер, кроме благополучия, — отвечает все еще плохо оправившийся от переполоха храбрый немец. — Победы нашему храброму воинству Бог дарует.

— Да, точно… Кагул и Чесму не забудут турки.

— Не забудут (а в душе все еще грозные лица, дубье, багры, страшные возгласы толпы, не забудет и он своего Кагула и своей Чесмы в виду Коломны).

— И удивительно, точно сговорились наши полководцы: тут у Кагула поражают неприятеля 21 июня, в день святого мученика Иулиана, а там при Чесме — 24 июня, в день рождества Иоанна Предтечи.

«Настенька… милая… красавица… Эх, задержут в проклятом карантине… Что-то она, похорошела? — невольно, после беды, мечтается Рожнову, при виде колоколен Коломны. — В сенцах бы опять…»

«Заной, заной, сердечушко — эх, ретивенькое!..»

— А вы из Петербурга сюда командированы?

— Из Петербурга… Скучно здесь…

— А давно?

— Недавно, только что учредили карантин.

— И долго нас, государь мой, продержите вы?

— Не знаю, господин полковник, как доктор за нужное признает… А вон и монастырь ваш.

— Карантин?

— Да, он самый.

Все со страхом взглянули на длинные, деревянные, наскоро сколоченные сараи, раскинувшиеся по нагорному берегу Оки, против самой Коломны…